Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся ...

в какого монстра разовъётся, лишь стоит нам его отдать

Слово - лишь один из вариантов плоти, сосуда, оболочки, надетый автором на идею, мысль, прежде, чем выставить её, родную, но - зрелую, "за порог". Идея, облачённая в живописные образы, способна собрать шлейф самых разнообразных и непредсказуемых интерпретаций.
Особенно, если "родителем" и "нарядителем" её был Дюрер, художник-философ.

Его знаменитое "ау!" - "Четыре апостола", отклики собирает и поныне, пополняя и без того нехилую коллекцию:

Так, искусствовед М. Хамель видел в этой картине "сверхчеловеческие типы, высшее проявление простоты и величия".

По мнению историка искусств С. Рейнака, картина преследует целью "вернуть христианство на прежний путь" (картина писалась во время религиозных распрей и Реформации в Германии).

Иначе оценивал смысл работы Дюрера его друг Нейдерфер, (кстати, его рукой были каллиграфически выписаны на картине слова из писания, предостерегающие людей от веры в лжепророков). Согласно толкованию Нейдерфера, Дюрер изобразил четыре обобщенных человеческих темперамента: сангвиника, флегматика, холерика и меланхолика.

Вернадский увидел картину Дюрера по-своему:

Апостола Иоанна (он стоит слева, держа в руке раскрытую книгу, и внимательно, спокойно ее читает) он счёл образом религиозного мыслителя, искреннего искателя правды. Рядом с Иоанном стоит апостол Пётр (он держит в руке ключ от царства небесного и напряженно, как бы силясь что-то понять, также заглядывает в раскрытую книгу).

"Он в конкретных словах разъяснит то, что говорил другой, то, к чему мчалась мысль и чувство другого, более глубоко понимающего человека. Он не поймёт его, исказит его помыслы, но именно потому его поймут массы..."

Справа — два других лица. "... Это уже не мысль, а рука — это деятели. Один гневно смотрит кругом — он готов биться за правду. Он не пощадит врага, если только враг не перейдет на его сторону. Для распространения и силы своих идей он хочет и власти, он способен вести толпу..."

(Возможно, в этом случае Вернадский не учел одну деталь: Дюрер написал евангелиста Марка — не апостола! — то есть толкователя и "вульгаризатора" учения, горящего желанием внедрить его в массы, чего бы это ни стоило.)

"А рядом - рядом фанатическое зверское лицо четвертого апостола. Это мелкий деятель. Это не организатор, а исполнитель. Он не рассуждает, он горячо, резко, беспощадно-узко идет за эту идею"

(Действительно, апостол Павел изображен с мечом в одной руке и с огромным закрытым фолиантом в другой; Правда, современники Дюрера думали, что этот образ олицетворяет меланхолического гения.)

"И вот в этих четырех деятелях — в этих четырех фигурах распространителей христианства — мощный ум Дюрера выразил ее, многоликую истину." - пишет Вернадский жене из Мюнхена в январе 1889-го. -

"Мечтатель и чистый, глубокий философ ищет и бьется за правду. От него является посредником более осязательный, но более низменный ученик. Он соединил новое со старым. И вот старыми средствами вводит это новое третий апостол — политик, а четвертый является уже совсем низменным выразителем толпы и ее средств. Но он самый понятный и (фактически) самый сильный.

Едва лишь может быть узнана мысль первого в оболочке четвертого..."

Гностики правы – Зло материально присутствует в этом мире, оно не исключение, оно – правило, принцип.

Более того, возмездие невозможно. «Графа Монте-Кристо» следует выбросить на помойку.

Канг Кек Леу нельзя убить семнадцать тысяч раз – по разу за каждого несчастного, замученного в его тюрьме. Его и один раз не убьют. Так что он может спокойно всплакнуть, вспоминая жаркие деньки в Туолсленге.

«Товарищ Дух» не один – в Камбодже мирно живут сотни тысяч людей, некогда проверявших мотыгой крепость чужих черепов. В других странах тоже немало людей с похожими пунктами биографии. И никто никогда ничего им не сделает. 
---
А надо ли? Кому? Зачем?



И/или - почему?

Почему неглупый, явно небесталанный, не чуждый мысли, рефлексии автор текста, К. Кобрин, едва ли не эксплицитно сожалеет о невозможности убить убийцу семндацать тысяч раз ?

Почему к возмездию, как правило, призывают отнюдь не жертвы, а негодующая (на безопасном расстоянии) общественность?

* * *

Связист Сизиф сидит в кустах,
он провод связывать устал,
он неказист, телефонист,
но мускулист, связист.

Сапёр Тантал стоит в воде
по грудь, по горло, по везде,
его талант – сдержав потоп,
притом держать понтон.

Сизифов труд – сидеть в кустах
с обрывом связи на устах,
над ним скалой навис приказ,
комбат, штрафбат, устав.

Тантал измучен, он устал,
он хочет пить, он хочет есть,
но высших ценностей оскал
висит над ним, как месть.

Сизифа стережёт искус
искусно превратиться в куст,
причинно-следственная связь
навязла на зубах.

Тантал в искусанных губах
терзает жажду, гвозди, страх,
и стынет ледяная грязь
в разбитых сапогах.

Сизиф, свой вытесняя страх
статьёй расстрельной, месит прах,
и вот, убит, связист лежит,
сплюснивши смерть в зубах.

Тантал, заложник переправ,
смертельной жаждой смерть поправ,
плывёт, сапёр, лицом ко дну,
он искупил вину.

Но связь по линии идёт,
за танком танк на мост ползёт,
героев павших слава ждёт,
медаль посмертно ждёт.

Теперь пойми, какая связь
между Сизифом в бузине,
Танталом на последнем дне
и их виной вовне.

Теперь скажи, какая блядь
так любит нами управлять,
на смерть, под пули отправлять
в говне, войне, вине,

кто, блядь, за пантеон понтов
винить, казнить, – за тот понтон,
за эту связь, – убить готов,
потом прославить, мразь,

кто, сват богам и чёрту кум,
ждёт, круто бровку заломив,
пока помадкой новый Кун
нам переложит миф.

(c.) В. Строчков

Кстати, вот давно ведь хотела понять: как же уживаются с "не судите и не судимы будете" вообще системы судебные, уголовные и гражданские, международные и внутригос-венные, во вполне себе христианских странах ?

Конечно, сейчас, в больш. этих стран, религия отделена от гос-ва, но ведь возникли-то эти институты - суды, в частности, задолго до этого разделения.

Более того - посты судей занимали изначально наиболее авторитетные, уважаемые члены общин/сообществ, поднимаясь ещё выше по лестнице социальной иерархии благодаря этим постам. Несмотря на самое прямое и очевидное противоречие между их непосредственной деятельностью и одной из главных заповедей

И что значит "не судимы будете", если Страшный суд, вроде бы, по христианской доктрине, всех ожидает? То есть - всё равно будут ведь судимы все, так , братцы с сестрицами, чего уж тут, давайте хоть не откажем себе в удовольствии посудить ближнего своего - тысячи их!(tm), пока есть возможность. Ибо ни Господа Бога, ни Сатану особо не осудишь ...

Детство, ныне неотъемлемый, привычный, "сам собой разумеющийся" фрагмент реальности, общей и персональной, было к ней пририсовано всего три века назад. Дотоле его как будто и не существовало вовсе ...



Его историческая биография - капля в море доводов в пользу тезиса о субъективной природе упомянутой ранее реальности. Вернее - реальностей.

Бытие определяет = сознание? Угу. Как минимум - отчасти.

Я тут про детство, вообще-то ...

Меня, разумеется, мало интересуют чьи-бы то ни было соображения, кроме своих.
Но ЖЖ на то и существует, что можно воспользоваться его форматом, и почти помимо воли ознакомить собеседника со своим мнением. Вам удовольствием, а мне, может, польза. А особого интереса- нет.

ЖЖ-потрясающая вещь, и истинная сокровищница здесь - отнюдь не в постах, (сколь бы ни были некоторые из них замечательны и достойны чтения и почтения), а в комментариях.

Facebook is trying to expand its trademark rights over the word "book" by adding the claim to a newly revised version of its "Statement of Rights and Responsibilities," the agreement all users implicitly consent to by using or accessing Facebook.

Фэйсбук пытается "присвоить", т.е. распространить действие своих прав, (по закону о торговых знаках/марках), на английское слово book (книга), добавив пункт с соотв. заявлением к обновлённой версии своей "Декларации о Правах и Обязанностях" - соглашению, на условия которого соглашаются, имплицитно, ("по умолчанию"), все FB-юзеры.

Хм-н ... на "лицо", то бишь "face", они, почему-то, не позарились.

Видать, рылом не вышло "face" ...

Я часто вспоминаю нынче такую штуку.

Когда меня только призвали в армию, 26 лет назад, первые несколько месяцев было довольно тяжело. Большой дедовщины не было, но все-таки. И вот в эти месяцы я мечтал о том, чтобы все происходило в соответствии с Уставом. Это было бы просто счастье, если бы все тогда делалось бы по Уставу. И когда это дествительно происходило (а такое бывалло, естественно) - служба не казалась такой уж сложной и тягостной.

Но прошло несколько месяцев, полгода, год, и мое сознание странным образом изменилось.
Мне уже не хотелось, чтобы все вокруг было по Уставу. Мне стал тесен этот Устав, обременителен. Казалось, что он только мешает достигать целей, связывает меня в моей жизни и службе. И я находил тысячу причин и объяснений, почему Устав можно и даже следует в чем-то нарушать.

Это было очень четкое и ясное ощущение. Особенно заметное потому, что все это происходило в короткий промежуток времени, и я смог у себя то зафиксировать. Коренное изменение отношения к социальному порядку.

Это ощущение я запомнил очень хорошо

(c.)  evstifeev

Проблема" предлагаемого Домкратовым способа - та же, что и в выборах реальных. Не только по-российски "суверенных", и не только политических. В любых.

Ведь выбор - это то, что каждый из нас совершает каждый день, "раз, и ещё раз, и ещё много-много раз".

Все эти выборы, осознанные и неосознанные, иллюзорно свободные или столь же иллюзорно вынужденные, "за себя" или "за того парня", решительные или мучительно тяжёлые и т.д. - имеют один, (как минимум), общий знаменатель:

Выбираем желаемое, а получаем - действительное.

Хотим, стало быть, как лучше, а получаем (или "получается" ? само собой как-то так?) - ...

Выбираем желаемое мы всегда честно. А вот остаться честным, получив, вместо оного, дозу малосимпатичной реальности, удаётся слишком немногим.

* - По предлагаемой системе, голосуя, к примеру, за Сталина, выбирали бы по-отечески ласковый взгляд над усами с трубкой, порядок и пресловутую "личность" вместе с культом и сверхдержавой, построившей всех и вся. А получили бы, подозреваю, иную картину.